* * *

Когда теряешь свой покой,

А беспокойства не находишь,

Тогда взлетаешь над рекой,

Или пешком по водам ходишь,

И знаешь, что ни утонуть,

Ни оторваться от теченья,

Не сможешь ни за что, отнюдь,

Как бы в порядке развлеченья,

Пускаешь между двух стихий

Себя и собственную участь,

Умея двигаться, не мучась –

……………………………….

Но сделав ложное движенье,

Ты снова там, где был всегда,

От прежней жизни – ни следа,

Нет воздуха для погруженья,

Перекусили провода,

В груди горит сухое жженье,

Снаружи мелкая вода.

Сегодня - бытописую - мне впервые стало дико стыдно за собственную неловкость - в прямом смысле этого слова. Перекусывал в кафешке, и уже вставая и из-за столика, задел стоявший рядом столик, за которым сидела и пила кофе благообразная - иных тут нет - японская тётенька. Столик её стоял чуть не вплотную к моему, проход оставался узкий, столкновение было избежно, но с трудом. На труд координации не хватило. Это такое достоевское ощущение: вот бы не, только бы не, не, только не... и - да! Кофе расплескался, слава богу, в блюдечко. Что было с тётенькой! Она просто окаменела. Я чуть сквозь землю не провалился. Таких ошарашенных, огорошенных, обескураженных лиц, мне кажется, я не видел никогда! Конец света, не меньше. Рассыпался в извинениях, как мог, понёсся (естественно, идиот, без очереди, от чего чувство собственного кретинизма, понятно, не убавилось) возмещать ущёрб - то есть покупать такой же напиток (предварительно уточнил, что это было - "кафэ о-рэ", нет, "брэндо-кохи"). Тётенька, правда, спохватилась и попыталась меня остановить, но я настоял и на ватных ногах доплёлся до её столика с дрожащей в руках дымящейся "компенсацией", опять рассыпался в поклонах и извинениях, и всё равно до сих пор меня передёргивает, как вспомню. По моему ощущению, это действительно было потрясением, имевшим характер катастрофы. Князь Мышкин, кокнув вазу, вероятно, чувствовал нечто приблизительно аналогичное.
Как бы это объяснить, чтоб стало понятно.. рафинированность японская запредельна. За десять месяцев моего тут пребывания меня ещё ни разу никто не толкнул - ни в метро, ни на улице, нигде. В дождь люди умудряются разъезжаться на велосипедах, не задевая друг друга, при этом каждый одной рукой держит зонт и ещё отводит его в сторону (которой нет - улицы узкие, по ним же идут пешеходы и тоже с зонтами), освобождая проезд другому. Не стану кривить душой, я этим искусством экстремального веловождения овладел лишь отчасти, пару раз напарывался зонтом на бедный японский народ, и даже однажды довольно нехило столкнулся, опять же в дождь, с одним велосипедистом, так, что оба слегка полетели в лужу. Но тут как бы оба виноваты, дело дорожное, никто не пострадал, встали, отряхнулись, извинились, и всё. Но тут - нарушить трапезу (святое!) ни в чём не повинной, неподвижно сидящей благообразной японской тётеньки, да ещё двинув рюкзаком по столику и расплескав её кофе... слава богу, он не пролился ей на одежду - в этом случае я не знаю, что можно было бы предпринять, видимо, предложить постирать испачканные предметы одежды (в стиральной машине за сто йен наверняка не отстирается, потому вручную, хоз. мылом...). Как вспомню, так вздрогну. Прости меня, благообразная японская тётенька, я больше не буду!

* * *

Из-за тебя сгорело пол-Москвы.

Я улетел в Восточную Столицу

Под трели птиц и тление листвы

(мне это нравится: листва и птица).

Прошло полгода дальней стороной.

Я видел горы в гордом оперенье,

Я жил в горах, отгородясь стеной

От прошлого, от повторенья.

Стена кончалась зеленью воды,

К воде вела железная дорога,

По обе стороны цвели сады,

Их было сказочно и много.

Когда-нибудь я позабуду сад,

Пройду знакомым пепелищем.

Привет тебе, дрейфующий назад

Корабль с пробитым днищем.

Ну, вот, приплыли. Кажется, земля.

На берегу туземцы,

Над ними вороны (поля-поля…)

Топорщатся, как заусенцы.

Я потерялся с этой стороны.

Или с другой, смотря откуда

Куда смотреть. Сверкая изумрудом,

Стена волны встаёт из глубины.

Tristia

Ф. Саган

1.

Понурый вечер… кофе… горький свет…

Насыпешь сахару – не делается слаще.

Фортепианный правильный этюд

Невесть откуда – с улицы ли, с неба…

Торшера рыжий абажур, и вроде свет

Теплее должен быть, ещё теплее…

Но не становится теплее, нет.

Свет переходит в звук и тлеет, тлеет…

2.

Ну, здравствуй грусть. Смотрю тебе в лицо.

Оно в морщинах: кокаин и виски –

Дорожки эти до добра не довели,

Но кто искал добра? Огромный особняк,

Ты в нём одна. Прислужница не в счёт.

Подруга смылась загорать на море.

Ты поседела, грусть. Ты переходишь в горе.

Твой сын по пляжу медленно идёт.
 

Сонатина
 

посв. Евг. Сулесу, человеку и виночерпию!

Жить надо медленно.


 

* * *

Во мне лежат несбывшиеся книги.

Там есть страницы – кровь и тишина.

Там есть места – измены и интриги,

И белый лист, где сплошь моя вина.

Во мне растёт Китай многоголовый,

Он движим кистью или тростником,

Во мне живёт единственное слово,

Оно прохладой дышит, сквозняком.

В тот странный час, когда летит сорока,

К себе в гнездо укладывать птенцов,

Я просыпаюсь на всю ночь, до срока,

И прихожу в себя. В конце концов,

Какая сила мне сводила ноги?

Какая слабость не давала спать?

Зачем я жил, высчитывая слоги,

Стопа к стопе – с какой теперь ступать?
 

Эквалайзер

1.

Сколько-то пробило, не углядел, поздно было.

Вышла – по ступенькам спустилась торопливо

и в рост встала. В полоску, розово-чёрную, го-

ризонтально. Дождь был. Сплыл, без зонта кто.

В парк шли. Мрак в нём. Поезд шёл жёлтый в

ночь кромешную, в тишь. Весь угрох. Погасло.

Можно и длиннее в два раза, вот так, например, можно и длиннее в два раза вот так, например,

а зачем? Ночь коротка. Всё равно! Кофе выпил,

и она тоже, напополам стало. Быть беде, думал,

зря думал. Не было. Газеты повезли, как к трём

дело ночи пошло. Резво разгружали, все читали

чтоб на утро. А о чём в них? Вертикальное что-

то, столбики одни. Как градусник. Эквалайзер.

2.

Не о чем писать.

Абсолютно, раз-

ве только длину

отмерять. Вот та,

к которой слово

обращено было,

она и читает пу-

скай. Небо, ха!

Утка плюх в во-

ду с плеском, и

ты сказала «здо-

ровая» в обоих с-

мыслах. И прав-

да, так. Брызги.

Писать не о чем.

Переносы одни.

3.

Всё это на чём-то должно держаться,

плыть по волнам должно по каким-то,

с одной стороны на него посмотришь

- что в нём особенного такого, право?

Разводишь руками недоумевая, даже

ума не приложу, как подступиться, не

знаю вовсе. Разная длина строк, и всё.

* * *

Деревянный день и день золотой.

Между ними ночь – я насквозь её видел.

Рассветало в четыре, птица пела, как гость,

Мне легко положить на ноты её слова.

Начинался дождь и дальше лил без конца.

В каждой капле лицо воды – как есть, как прольётся.

Я ладонью своей прикасался к ладони твоей,

Сквозь дождь узнавал овал твоего лица.

Будет так отныне, другое было давно,

Из-под листьев мокрых смотрит, не шевелится.

Птица поёт, свой голос не узнаёт,

Но вода шумит и на ноты сама ложится.

ПИСЬМО С КАРТИНКОЙ

Л.

Вот комната и стол и свет в окне,

где я с восьмероногим наравне

полз по стене, ткал паутину,

где я успешно сочетал весьма

периоды письма и неписьма

в попытке бегства от рутины.

Вот ветр и смотр в себя, во все края,

где жизнь была расписана моя,

проста, предметна,

фонарь снаружи непоколебим,

стоит, сплошь насекомыми любим,

мерцает одноцветно.

Когда ночная близилась пора,

в окно мне задувало комара,

он назывался типулида,

он то взлетал под потолок, то вниз,

считал углы, по памяти пел из

начал Евклида.

Иные тени шли ко мне волной,

когда, от них отгородясь стеной,

я ведал знаки,

срисовывал на ощупь по камням,

и каждый знак срисовывал меня

с листа бумаги.

Из тех, которым редко повезло

в волне не утопить своё весло,

осесть на берег,

была одна – то Вы, присев на край,

в ту сторону, где лодочный сарай,

взор вперив.

Покуда обнажалась литораль,

закручивая водоросль в спираль,

и шла вода обратным курсом,

тогда на отмели, отменном валуне,

в забытой богом (да и мной) стране

жилось без смысла, но со вкусом.

Качнулась тень, и край, что был примят,

оправился, расправился. Все спят

за стенкой.

Шагнула за порог, ушла в седьмом

часу примерно. На столе письмо

с картинкой.

Комати и Горное эхо

1.  Горное эхо

Было: еду станцию на космическом паровозе. Лечу по бетонному мосту, вихрь, высь, дали мелькают, горы в снегах, закат полыхает – ускальзывается. Внутрях – что наша «Юность», поширше чуток, пошипче. В целом жанр: «Новое главное направление» - так зовётся побуквенно, почёртно. Конкретнее – «Горное эхо». Хо-хо! Глянул в картинку – монстр[1]! Глянул в другую – и-и-и! кавайненький[2]! Сходства ноль. Сложил уже после:

…горное эхо, демон лохматый

со старинной гравюры, смешной,

вереницей сплошной – горы, снежники, смеха раскаты,

вблизи проползает ожившим рекламным плакатом

немыслимый поезд как пояс на талии горного эха –

(про-ехал-про-ехал-про-ехал-про-ехал…)

2. Комати

Было: иду деревней. Север Хонсю, провинция Иватэ. Из края в центр иду. До края доехал на электрическом поезде[3] – три раза в день, два вагона, смех один, дети смотрят, как на НЛО, диковатые. Конечная – спрашиваю, до озера Тадзава пешком сколько? У-у-у-у! Ответ был. Соседняя провинция, Сайтама, к А.А. Долину в гости разве что, здрасьте, я ваша о-ба-сан. Пошёл в обратно. Речка горная, что Шахе, разве форелей не плещется. Всё выплескал дотошный японский рыбак, на том месте гидростанцию водрузил, бурлит.

Иду. Парит и парит. Солнце и коршун – последний во множестве. Иду примерно, по солнцу (по коршуну трудно, скользкий), по снегу вдали, по азимуту неизвестно где. Поля рисовые, риса нет, грязь одна. Тракторишко, как летательный аппарат братьев Райт, соломенный, на педальках. Машет крылышками, по грязьке ползает, урчит, будущий урожай под колёськами – ничего, кто б побрезговал. Рисок.

Ухоженно.

Вышел к рельсам – оно вернее. Шоссейка – параллельно, чуть подалее. Не пройти к нему – поля опять, рисы, тропки нет. Иду рельсами. Поездов нет ниоткуда – оглядываюсь по временам. Да и откуда бы, если всего два вагона три раза в день? Осечка, но не знал пока. Иду себе, радость кругом. Мимо станции иду, всё рельсами. Машинка патрульная там, видит – не видит – кто её знает? Не свистит – и ладно, иду дальше. Перрон миновал (запрыгнуть – нет, не стал), на мостик, дальше шлагбаум, дорога – блеск, асфальтированная, машинки по ней. На шлагбауме свернул под него – поднят благо, поездов всё нет. Присел на пенёк, перекурить, от переезда два шага. Глядь – мчит! Откуда? Оттуда, куда я, судя по солнцу. Аж захолонуло, вздёрнулось. На борту название прочитал[4]. Сложил уже после:

услыхав твой мотив, ухватив

(между строчками – локомотив

шелестит, как по рельсам)

за версту по шуршанью железа,

я успел бы сойти, уступить, отступить (сделать отступ),

но я не услышал и срезал,

и сошёл, где шлагбаум, уж после, стоял и смотрел на поля;

не дрожала земля, изготовясь принять твою тяжесть,

я уж было продолжил бродяжить, но глянул туда,

где я только что шёл по путям, где гудят, как у нас, провода…

- там летела стремглав поэтесса[5],

та, которая чуть не убила меня (красотою и весом),

и рельсом звеня, пронеслась вдоль закатного дня (становилось темно),

в свой Хэйан, в глубину перспектив,

мне оставив одно

словотворчество: ло-комати-в,

то-то и оно.

САД ПНЕЙ

Обглоданный скелет матроса
обрушен как-то криво, косо,
лет пятьдесят
он в этом трюме пребывает,
в глазницы рыбки проплывают
и вверх глядят.

Фильтруется говно в лагуну,
гниет луна над Гонолулу,
столбы огня
и крови, что здесь вверх летели,
застыли, превратясь в отели,
стоят стоймя.

В доходных этих обелисках,
в их блестках, плесках, брызгах, визгах
жрут, пьют, орут,
там ягодицы смуглых девок
вращаются, там много денег
за все берут.

Черна меж двух столбов промежность
(уж не в такую ли кромешность
шли на таран?).
Там пахнет рыбным рестораном,
и правда, в этом месте странном
есть ресторан.

Японец лапками сухими
формует суши и сашими,
он нас умней,
он капиталец свой утроил,
а для гостей своих устроил
сад пней.

Пни обгорелые на сером
песке стоят таким манером,
что каждый пень
бросает тень тоски, терпенья,
тень тектонического пенья
в последний день.

Ужасный день! И смерть, и слава!
Текла и оплывала лава,
потом сошла.
Она текла и оплывала,
но что-то лава оставляла,
не все сожгла.

То, что не удалось расплавить
и сжечь, мы называем – память.
Присядь, взгляни
без слез, но также без усмешки,
взгляни на эти головешки,
на эти пни.

Уж так заведено под солнцем –
победа нам, а жизнь японцам.
Они живут.
В свою японскую улыбку
они суют сырую рыбку,
засим жуют.

http://www.vavilon.ru/texts/prim/losev2.html

* * *

Льву Лосеву

опустишься на смятую постель

достанешь затяжную сигарету

порхает тополиная метель

под конусом рассеянного света

(второй катрен долой теперь терцеты)

ещё одним поэтом стало ме-

оставшиеся стоя на корме

кому-то салютуют невербально

душа летит (отставить сантиме-)

без тела и не в собственном уме

но с трепетом и треньем всё нормально

ОСКОЛКИ

        Я еду, узкие салазки, а рядом едут трупы.
        - Тпрру-ппы! - так их называют, с вожжами.
        Ленинград переполнен осколками, мы их лижем. Вкус - с кислотцой. Книги о блокаде лгут. Спроси, как я страдаю, - отвечу: миф. Нельзя писать о блокаде тому, кто не был в ней или был взрослым. Его год лжив. Нельзя называть героем того, кто был живой. Но и нельзя отдавать военные успехи умирающим. Я крыс видел. За два дня до пожара Бадаевских складов пошли крысы, по Ленинграду. Со складов - широким потоком до Лавры, по Старо-Невскому, на Невский, по Невскому, до Адмиралтейства и к Неве - первая колонна. Вторая: по 8 линии Васильевского острова, к университету; третья - с Крестовского острова, мимо дуба Петра I, по Кировскому проспекту, с поворотом у парка Ленина, по Горького, мимо зоопарка, через мост к зданию Коллегий; три колонны соединялись у Ростральных колонн и уходили вяводу.
        Навек.
        Вообще-то, когда идут крысы, то не страшно, а ужасно. Они идут от стены до стены. Они человечней людей, не терпят, а поют! - их головы поют, как пули! Они идут, непобедимее легионов Цезаря и танковых дивизий Гудериана, и в первых рядах - суперстар, ростом в метр, на задних ногах, а ручки висят, как у барабанщиков. А ряды толкают носами сзади. Я видел их с крыш. Город сел на крыши, ужаснувшись. Весь Ленинград сидел на крышах, и прекратился артобстрел - немцы в сорокакратные бинокли смотрели на крыс, не выстрелить. Миллионы! Транспорт стал, ленинградцы полезли вверх, не из любопытства, те сминали и ели на пути - кирпич, человека, железо. Но крысы не лезли вверх. Ни на ступень не шли никуда, а в воду.
        Это самоубийство, никто о таком не читал. Тема: крысы и вода - неисчерпаема. Что они в ней, воде, - видят? Почему идут? Потому что вода всегда есть и ее больше, чем огня? Или же огонь сложно зажечь, а вода стоит готовая? Крысы не боятся огня. Не боятся они орудий.
        После того как три колонны крыс ушли в воду и их унесло в Неве, почему же л. (люди), кого засыпало при взрывах, объедены крысами? Как они делятся - кому тонуть, кому жить?
        Когда от голода женщины долбили лед в Неве, чтоб взять воды, вокруг них уж стоял круг крыс; вода из лунки - и крысы пьют, первыми. Так и стояли к прорубям цепочки - женщины и крысы. Друг друга не трогая. Чумы не было! Все было чисто в Ленинграде, все! Может быть, те первые миллионы смертниц, уж не больны ль они были, приговоренные? Чтоб очистить город? Во всяком случае, крысы ничего плохого в блокаду не сделали. Наоборот - они предупреждали, они встали от Бадаевских складов, и никто не догадался увезти продукты в разные места. Да о продуктах (сгоревших!) - тоже лгут, оговорка. Много ль их там быть могло, пищь?
        Я видел, как крысы пьют: подходят ряды к Неве, спускаются на задних ногах по ступеням и валятся вниз головой в воду, и пьют ее, не уплывают, не тонут, а пьют, вздуваясь, до помертвения. Они опиваются, а не тонут. Тонут уж мертвые тела их. А за ними хлынет уж миллион народа (крысиного!).
        Нельзя писать о голоде детей. Вообще нельзя писать о голоде. Грех в том, что писатели, любя нравиться, рассказывают голод, словами. Это словам же не поддается. В 9 лет я прочитал Кнута Гамсуна "Голод". Книжица! Это не голод - кокетство человеко-свиньи, у него, видите ли, отнята на денек-недельку привычка в виде бифштекса. Вообще нельзя писать о том голоде, к-рый принудительный. Выбор ведь был. И все знают, кто обрек на голод 1 миллион людей и 1 миллион детей. И известно, кто уничтожил их и какими методами. Я об этом писать не буду - кто, что. Сказал об осколках - и весь рассказ.
        Не буду я писать про ноги детей, возимых из конца в конец войны. Вес совести.
        Дети в подземельях Пискаревки. Мне 5 лет, а мать ставила меня на ладошку, как звоночек. И держала на вытянутой руке. Из детей блокады рождения 1936 г. в живых сейчас 4 мальчико-девочки, и это то, что осталось от 12000 в замкнутом кругу осени 1941 г.
        Все забыты, и всё забыто.
        Горящие осколки - как расплющенные гигантские фиалки!

                                                                                                                                                  В. Соснора, "Дом дней"

Упражнение в штиле

Ex. 1  江ノ島Enoshima

Не выбрасывай чеки – в них память о прожитой жизни,

О потраченной, пройденной – памятник в цифрах отлит.

Этот ветхий талон проездной, как ребёнок капризный,

Не даёт успокоиться, ноет, канючит, скулит.

Здесь ты едешь, в окошко глядишь, зеленеют каштаны,

Разноцветный кизил по весне шелестит ни о чём,

На конечной стоит божество испокон истуканом:

Намму Будда Амида – и манит тебя калачом.

Коршун криком печальным разносится над побережьем,

Романтический поезд скользит в темноте островной,

И приходишь в себя, и опять прибываешь, как прежде,

Катасэ-Эносима – Синдзюку талон проездной.

Ex. 2   中央林間Chuorinkan

«Срединной рощи промежуток»,

Оставим этот перевод.

Сюда тянуло почему-то

Меня наведаться, и вот.

Спокойный, тихий городишко,

Пожалуй, не на что смотреть,

Ухоженный (и  даже слишком).

Вся роща занимает треть

От общей площади. Похвально!

Любовь японцев к зеленям,

Распространённая повально,

Безмерно радует меня.

Пересечение двух линий,

Двух электрических ветвей:

Одна – кружочек тёмно-синий,

Другая – веер (ветер, вей!).

Беги, железная дорожка,

Несись, японский проводник,

Месись, мисо, крошись, окрошка,

Веди, писатель, свой дневник.

* * *

Тот, кто пишет картину –

Просто пишет картину.

Грусть перед ним иль радость –

Этого я не знаю.

Холст и немного масла,

Фрукты лежат невкусны,

Лента лимонной корки –

Лесенка винтовая.

Тот, кто пишет поэму –

Просто пишет поэму.

Грусть перед ним иль радость –

Этого я не знаю.

Шрифт перед ним наборный,

Или запас словарный,

Или удар топорный –

Это сказать мне трудно.

Тот, кто кисть опускает,

Тушь кладёт на бумагу,

Грусть перед ним иль радость –

Это я знаю точно.

Вот он рекой стремится,

Вот он ложится камнем,

Сердце едва заметной

Красной печатью стынет.

Евгений Викторович Маевский (29.05.1944 - 23.04.2008)

 

* * *

Е. Маевскому

Тебя уже нет, сэнсэй,

И поэтому я на «ты».

Тебя уже нет, но есть

В электронных рассылках твой адрес,

Твоя «моясумказдесь»,

И зовут тебя разные люди

Выпить, послушать стихов,

Принять участие в конференции…

Что же, складывай сумку свою,

Надевай свой серый костюм,

Кожаную чёрную куртку

Из любви к букве Ё.

Путь вдоль реки был моей любимой дорогой. Двигаться вместе с рекой. Ощущать на ходу её прерывистое дыхание...

Х. Мураками, "Охота на овец"

 

озеро Тама-ко, префектура Сайтама (снял мобильником)

 

НЕ ПОНИМАЮ

не понимаю

не понимаю

этот откуда бумажный мусор

этот окурок откуда взялся

этот ботинок один забытый

вымокший трупик птицы

не понимаю не понимаю

что-то в памяти нарывает

ночью с улицы смех весёлый голос высокий

давка сдавленный стон в вагоне

твоих нерешительных слов обрывки

не понимаю не понимаю

белый-пребелый звук          та-та-та

из барабана

снежным бураном    валит летит ложится


Сибуя Юриэ (с)

Переводы четырёх стихотворений японского каллиграфа и поэта Айда Мицуо (1924-1991) - вот тут:
http://heta-desu.livejournal.com/9239.html