* * *

Я эту ночь не спал, и мне не снилось,

Как ты ходила голая по пляжу,

Как ты по пляжу голая носилась,

И голый снег на голый камень ляжет.

Не снилось мне, как, голову склоняя,

Ты мне шептала на ухо нескромно,

Я не бежал, тебя не догоняя,

Мой бег огромный, и твой пляж огромный.

Какая-нибудь Ялта или Сочи,

Какой-нибудь паршивенький песочек,

В куличики со мною поиграй?

Или во что ещё ты можешь, если

Все остальные больше не воскресли,

И если рай – как лодочный сарай?

Как правило, мне трудно судить о том, что пишется на новостных сайтах в интернете. По нескольким причинам:
1. Чаще всего, я не знаю автора лично, и потому не знаю, ангажирован ли он и насколько ему можно доверять.
2. Я полный ноль в экономике, политике, политологии, социологии и много в чём ещё, от чего мне часто элементарно непонятно, о чём идёт речь.
3. Разное.

Но.
Редкий случай. Я прочёл статью одного глубоко уважаемого мной человека (более того: моего доброго знакомого и Учителя в каком-то важном для меня смысле) и следом прочёл открытое письмо-ответ на эту статью за авторством другого, тоже знакомого мне и не менее уважаемого мной человека (и тоже моего Учителя в каком-то важном смысле, но нужны ли ему такие ученики?). Я знаю, что между собой эти люди находятся в хороших отношениях. Оба они писатели, поэты, и - это более важно в данном случае - люди, которым не всё равно. Оба они, как мне кажется, придерживаются примерно одних и тех же взгядов на то, о чём написал один, и на что отреагировал следом другой. Но что-то всё же тут не так. В словах первого. В словах отреагировавшего всё более так, но тут другое: кажется, что есть некоторая неполнота понимания. Трудна письменная полемика, ещё более трудна устная. Мой пост - не призыв к полемике, это вообще не призыв. Это некоторая констатация того печального факта (множества фактов), что окружающая действительность - личный опыт пребывания в этой действительности - вербализуемы с таким трудом, что почти не оставляет возможности для внятной дискуссии. Совсем грустно то, что иные опоненты стараются спихнуть друг друга (оговорюсь: это уже не про двух уважаемых мной людей, разумеется, они ведут себя с показательным достоинством): тема и без того скользкая, любой с лёгкостью скатится сам, без посторонней помощи... и, к прискорбию, скатывается. Лучше, если бы этого не происходило.

О чём я?

статья Леонида Костюкова:
http://www.polit.ru/analytics/2009/11/07/normalnayazhizn.html
ответ Сергея Гандлевского:
http://www.grani.ru/Politics/Russia/m.162236.html

Хамада Кэнъити. Я уже писал об этом удивительном человеке (см. рассказ "Как ты засыпала"). Этот человек не выдуман мной, он действительно существует и он абсолютно удивителен. Он и японец, и не японец. Не типичный японец в том смысле, в котором "все японцы типичны". Он одиночка. Он непредсказуем. Он живёт без особой цели и не строя планов. Его любимые писатели-японцы - Дадзай и Акутагава. И он сам - как герой Дадзая.
Я видел на выставке одежды сшитые им пиджаки и фраки. Это просто шедевры, скроенные по европейским лекалам столетнего образца, когда умели шить одежду, в которой чувствуешь себя... в общем, чувствуешь себя. Я надевал эти вещи, я знаю: это больше, чем вещи. Не владею профессиоальным жаргоном, но... как бы это объяснить...  вся подкладка из тонких лоскутов разной ткани, местами она выходит наружу, и видно, какая это тонкая работа. Как крепится рукав - отдельная песня. Концентрические швы в форме паутины, какая-то дико сложная схема, в результате чего, когда поднимаешь руку, пиджак не топорщится, как обычно, задирая рукав чуть не до локтя, а остаётся, как влитой. В общем, слов нет, это надо видеть. Это надо носить.
Хамада работал в "Ком де Гарсон" (ушёл три года назад, теперь преподаёт европейский дизайн одежды в частном колледже "Бигакко". К слову, в том же "Бигакко" учился писатель Рю Мураками).  Стало быть, Хамада лично знаком с основательницей "Гарсона" Рэй Кавакубо. Я слышал, что она сама не шьёт, в основном занимаясь менеджментом. Хамада меня разуверил, сказав, что, само собой, она шьёт, причём каждый день (!!!). Что ж, это японцы, не удивительно. То есть, удивительно, да...

Хамада - любитель французского сюрреализма. Писал диплом об этом. Бретон - любимый писатель, Де Кирико - любимый художник, Тарковский - любимый режиссёр. И так далее, и ещё много, кто. Жаль, что мой японский не позволяет мне на сто процентов понять все его рассуждения о литературе и моде, но даже тот процент, который я понимаю, достаточен для того, чтобы придти в восхищение и не выходить из него.
Бар "Сумерки". Помимо "Нади" Бретона на средней полке, между бутылок "Макаллана", "Лафройга", "Гленливета" и пр., стоит раскрытый альбом с репродукциями картин. Вчера Хамада показал мне этот альбом - альбом его учителя живописи и рисунка, японского художника-сюрреалиста Канэко Куниёси. Он довольно известен и где-то даже знаменит. Три картины (маслом) этого Канэко висят у Хамады в баре. Оказалось, что накануне сам Канэко заходил в бар, жаль, что мы не совпали. Человек наверняка небезынтересный. Вскользь Хамада обмолвился, что Канэко был дружен с Мисимой Юкио.

Всё это, так коряво и сумбурно сказанное, за что извините, требует картинок, их есть у меня.

 

* * *

Открою окно, посмотрю на облако,

И буквально не знаю, как теперь варить кофе.

Споласкиваю чашку, которой это не нужно,

И в мозгу повышается кровяное давление.

Перед глазами плывёт облако и вертолёт,

Лопасти оставляют после себя мелкое крошево.

Стряхиваю крошки со скатерти

Небесно-голубого цвета. Ткань непрозрачна,

Вода невзрачна, и всё же: как теперь варить кофе?

крошки со скатерти как теперь как теперь

скатерть как скатерть но стол верстак

как теперь как теперь

теперь никак

Диета

В ожидальном зале Диетической библиотеки отчётливо и непреложно пахло нестиранными мозгами. У стенки в ожидании заказа приспнул дедок: очки съехали к кончику носа, грозя вот-вот свалиться долой; девица со стройной наружностью зарылась в поисках счастья, засунув карточку поглубже в поисковую систему – ей было выдано. Согнувшись в три погибели, находясь одновременно в трёх плоскостях и измерениях, на мягком пуфике восседал очкастый, как дедок, юноша – он чтил.

В курильном зале Диетической библиотеки отчётливо висела предупреждающая надпись: «Дым и пепел наносят вред книгам». Приятно, что а) о здоровье никто не пёкся, оставив это дело в юрисдикции Минздрава, и что б) про огонь не было ни слова – каждому ясно, что рукописи не горят, к тому же отдел рукописей не выдавал свои сокровища выносить из недр своих вообще никуда, не то, что в курильный зал.

На экране пестрило: загорались и потухали номера человеческих карточек, девушка подходила за счастьем, дедок подбирал и водворял в исходную позицию ветхие очки, наблюдая свой номер, который не появлялся, юноша со всеми своими плоскостями и измерениями оставался на месте, и его номер впустую зиял на экране всеми своими восьмёрками.

В отдельно взятом и отгороженном отсеке копились копировальные аппараты, за которыми сидели и стояли копировальные работники и копировали материалы для копирования. Работа спорилась. Края материалов для копирования влезали в края мониторов копировальных аппаратов, копировальные работники нажимали на кнопки «копировать», и происходило чудо: кругом копировалось! Сразу в необъятных количествах – хватало и девице на счастье, и старичку в очки попадало, досталось бы и юноше – выйди он хоть из одного из своих измерений, потеряй он хоть одну свою плоскость, или просто хотя бы очнись, зараза, но не выходил, не терял, и не глагол «очнуться» в прошедшем времени несовершенного вида. Все текло и всё менялось, пустело и пополнялось и самому себе ровнялось, как текст сутры Сердца, или его фрагмент, написанный умелой рукой мастера на рисовой бумаге с оттиском кругляшка от ската крыши пагоды храма Хонгандзи, где некогда некто читал нечто в некотором роде исключительное.

Радостно прозвенел звоночек! Дедка, счастливую девицу и многомерного юношу призвали: первого – убрать очки, вторую – вернуть счастье куда следует, третьего – просто валить куда подальше со всеми своими измерениями и плоскостями, ибо Диетическая библиотека на сегодня прекращает для всех троих своё существование.

Дедок в очередной раз послушно проснулся, подобрался и поплёлся вон, девица, капнув косметической слезой на своё счастье эпохи Токугава и тем самым нанеся вред книге, минуя дым и пепел, поцокала на своей стройной внешности расставаться с подпорченным счастьем, а юноша ушёл в четвёртое измерение и несметную плоскость, вознесясь на лифте на сто двенадцатый этаж шестиэтажного здания библиотеки – он всегда так делал, стоило ему услышать радостный звоночек.

Невнятный

В помещении, похожем на лабораторию, за столом сидят трое мужчин. На столе перед ними на белом подносе из какого-то тугоплавкого материала лежит непонятное белое вздутие, какая-то материя или плоть, что-то живое или маложивое, но очевидно – что-то очень опасное, с чем неминуемо предстоит иметь дело. Под белой, кожистой плёнкой вздутия наблюдается редкое шевеление, какой-то пульс. Трое сидят и пока что просто наблюдают. Один из низ, с чёрными волнистыми волосами до плеч, похож на профессора, несмотря на богемный, немного артистический вид. На нём ослепительно белый халат, на изящном носу очки в тонкой оправе. Другой – как будто оказался за столом случайно. Вид у него невнятный, вид человека, не имеющего непосредственного отношения к происходящему. Третий – самый массивный и плотный – исполнитель. Итак, за столом трое: Профессор, Невнятный и Исполнитель.

На одной из стен лаборатории висит пластиковый пакет, точнее, система пластиковых пакетов, соединённых пластиковыми же трубками. Из пакета в пакет по трубкам перетекает красноватая студенистая жидкость. Медленно, как в капельнице. В углу напротив – раковина, сбоку – что-то вроде тёмной комнаты, в каких проявляют фотографии, вход задёрнут голубой занавеской, но эта комната – для приготовлений.

Исполнитель встает из-за стола, проходит мимо системы переливающихся пакетов, и идёт в комнату для приготовлений. Невнятный и Профессор остаются сидеть, как сидели. Невнятный, вроде бы, даже шутит. На столе перед ними временно пусто – Исполнитель удалился в комнату для приготовлений вместе со странным вздутием. Когда он уходил, казалось, что вздутие – часть его рук, какая-то страшная болезнь, поразившая его конечности.

Вернувшись, Исполнитель садится на своё место за стол. Теперь на нём костюм из того же белого тугоплавкого материала, из которого сделан поднос. Особенно защищена правая рука – от плеча до кисти, словно в гипсе, кажется, что едва можно ею пошевелить, согнуть в локте. Но материал напоминает не гипс, а что-то вроде смеси оргстекла и какого-то прочного и в то же время легчайшего пластика. Почему он тугоплавкий – трудно сказать, но отчего-то при взгляде это не вызывает сомнений. Исполнитель осторожно кладёт на поднос пульсирующее вздутие. Как он перед этим, ещё без всякой защиты, унёс это вздутие в комнату для приготовлений и вернулся цел и невредим, непонятно. За время его пребывания в комнате для приготовлений вздутие увеличилось в размерах, внутри него образовались сгустки чего-то желтоватого, это желтоватое, в свою очередь, тоже сжималось и сокращалось. Картина вызывала ужас. Но не у троих присутствующих.

Профессор и Невнятный почему-то не последовали в комнату для приготовлений, как будто не опасались контакта со вздутием. Исполнитель медлил, Профессор сосредоточенно следил за происходящим на подносе.

Вдруг, ни с того ни с сего, несмотря на очевидную даже стороннему наблюдателю опасность, Невнятный, улыбаясь, зачем-то берёт вздутие голыми руками, подносит к губам и какое-то время держит в таком положении, прижав. Проходит пара мгновений, в течение которых успевает показаться, что вздутие прилипло к его губам намертво. Однако он справляется, и без видимых усилий кладёт вздутие на прежнее место. Профессор и Исполнитель ошалело глядят на него. Тот непонимающе улыбается в ответ, его невинное лицо выражает вопрос: «А что я такого сделал?» И тут Профессор и Исполнитель замечают, что изо рта Невнятного, который продолжает улыбаться теперь уже только одними глазами и явно не понимает, что происходит – из его только что улыбавшегося рта начинает струиться дым, как от соляной кислоты. Губы медленно набухают и втягиваются внутрь, неестественно округляясь, отчего его рот становится похож на пасть рыбы фугу. Невнятный наконец замечает некоторую перемену в себе и, не прибегая к помощи зеркала, пытается посмотреть на свой рот, но в этот момент вся его голова вдруг выпучивается, как один большой нарыв: глаза вылезают из орбит, кожа багровеет, ротовые мышцы беспомощно пытаются сомкнуть губы – ничего не выходит. Профессор и Исполнитель в замешательстве: профессор понимает, что ни он, ни Исполнитель не в силах ему помочь; профессор физически не может к нему прикоснуться, не имея необходимой защиты, но даже защищённый тугоплавким пластиком Исполнитель ничего не может поделать – уже поздно. Профессор молча смотрит на Исполнителя, который не знает, как теперь исполнять то, что положено, Исполнитель смотрит на профессора, который не понимает, какие следует дать указания, и оба судорожно пытаются понять, как вышло, что Невнятный так обошёлся с собой, неужели не знал…

Вздутие лежит на подносе, перестав сокращаться и пульсировать. Желтоватые сгустки пропали. В лаборатории медленно гаснет свет, и я просыпаюсь.

Что ли выложу рассказец на свой страх и риск..
 

* * *

Сегодня дождь весь день. Стучит в открытом,

Закрытом, сжатом и пустом дому.

Я из него ушёл – так деловито,

Как… сам не знаю, даже, почему.

С каких таких забот, несоответствий,

Куда я шёл, не ведая, куда

Глаза глядят – и голоса приветствий

Мне вслед летят, как птицы, без труда,

Верней, с трудом – я видел птичий ужас:

Её сдувало ветром с высоты,

И ливень лил… и что-нибудь на ужин

Готовил кто-то вдумчивый, как ты.

И ливень лил, и перья промокали,

Как будто жир секретный не спасал…

…и жир шипел, и капли пропускали

Кухонный свет – он с потолка свисал,

Тугая лампа, провод перекручен…

Откуда мне видать, я далеко…

Но это как урок, он намертво заучен,

Как на плите горит, чернея, молоко…

Дождь не переставал. Года бежали,

Что твой трамвай, одна дуга видна…

О чём я… здесь когда-то провожали

Меня, и мне рукой махали из окна.

Куда девалась птица, непонятно…

Я отвлекаюсь… как там ужин твой?

Совсем остыл? …и масляные пятна,

И свет кухонный, будто сам не свой…

* * *

Осень, солнца не хватает,

Что о листьях говорить,

Всё куда-то улетает,

И никак не повторить.

Можно жить в зелёном свете,

Можно смерть одолевать,

Можно варианты эти

Меж собой чередовать.

Я живу как можно проще,

Не решаю ничего.

Вижу лист в кленовой роще,

Он сплошное волшебство.

Ночь стоит в стекле оконном,

Сигарету закурю

И с тобой по телефону

Как-нибудь поговорю.

* * *

посв. Хамада Кэнъити

Вот моя лучшая фотография:

Стакан в руке на первом плане,

В нём виски безо льда,

А на втором –

Великий человек.

Он в белом, отложной воротничок.

Его конёк – одежда.

Сто лет назад носили так и этак.

Теперь не так, но этак

По мере сил возможно повторить.

Приходит гость. Здесь бар по вечерам.

Здесь сумерки и ветка антуриума…

И неприятный толстый человек

Ощупывает тонкие одежды.

Звучит аплодисмент. Дизайн –

Я сам всё это создал и раскрасил.

Пожалуйте отведать невзначай.
 

Роман

Вспоминается бедная женщина. Десять минут.

После этого в жизни её было множество счастья.

Она едет на море, на остров, и бронзовый негр

(почему обязательно негр? Хорошо, пусть араб)

Наливает ей что-то в бокал. «Голубые Гаваи».

Наливает, да-да. Хорошо, что ж, пускай наливает.

Я слоняюсь по комнате. Скоро четыре утра.

У меня сигареты с ванилью, в стакане вода,

И заснуть – это требует слишком большого труда,

Я борюсь с тишиной. Каплет дождик в раскрытые окна.

Я читаю роман, где герой тоже пишет роман.

Написал и прославился. Жизнь набрала обороты.

Переехали в Лондон с женой для чего-то.

По роману написана пьеса. Актрисы, роман,

Производная. Хочешь – не хочешь, приходится брать.

«Нижний уровень» – именно так называет одна

Героиня романа супружество, ставшее скукой.

До сих пор рука об руку, и само слово «супруга»

Отдавало «подпругой». Нелепость, какая нелепость.

«Ты опять всё испортил, а мне было так хорошо».

Дальше утро. Газета. Естественно, лондонский «Таймс».

«Дорогой, ещё кофе?». Молчание вместо ответа.

«Как обычно, сегодня в театр?», - «Разумеется». Это

Отдаёт режиссурой. Он сам понимает прекрасно,

Но слетают слова с языка, не воротишь назад.

Удивительно, как это всё на страницах и в жизни.

С увлечением смотришь, как рушится чей-нибудь мир,

Тускло светит ночник, и по-прежнему капает дождик,

На последней странице кончается книга, и дальше

Надо жить самому, только как теперь жить самому…

Признание в любви

Страна, вызывающая белую зависть: из-за угла выруливает красный «Ламборджини», за рулём восседает не наглый юнец, как ожидалось, но ветхий старик, возможно, прошедший войну. Загорелся зелёный – шурш-шурш – пошуршал (за кефиром, добавил бы я, ткнув пальцем в небо, но кефира здесь не производят. Вероятно, на службу).

Страна, вызывающая скорую помощь, и эта помощь действительно скорая: не спеша, скользит через перекрёсток. Водитель, перекрывая звуки сирены, извиняется, что помешал. Он успеет.

Страна, вызывающая повышенное слюноотделение. И, в зависимости от сезона, глотаешь слова, пережёвывая рыбье мясо. Желтохвост, королевская скумбрия, времена года. «Попробуй, это вкус Токио», и хозяин протягивает мне маринованный лотос. На крошечном блюдце весь Токио. Вот оно как.

Страна, вызывающая чуть ли не плотскую страсть вообще ко всему, что вокруг: цвет магнолии (нежно-лиловый, венчики вверх), запах лавра (рубили больные деревья – камфарой несло вдоль шоссе), новолуние (в форме улыбки – говорит: поцелуй меня в самое небо!), первый гром за окном (в тот момент сэнсэй развернул на полу каллиграфический свиток, все замерли, небо ответило первым), женский голос в вагоне (в тот момент я проснулся и вышел) – список можно продолжить. Взял бы, всем овладел, так и тянет объять и присвоить.

«Кто кого?» - вопрошает гора. Ответ очевиден.

Перевёл вот тут по случаю осени, а так же по случаю отъезда из Митаки рассказик-эссе Дадзаюшки нашего Осаму. По катом лежит. Мне вот лично оченно понравилось. Кстати, рассказ этот, насколько я помню, уже переводился на русский, но я перевода не читал. Кто читал, напишите в сравнительном аспекте.


 

* * *

Я знаю: от себя не убежишь,

Но верится: а вдруг ещё покажут

Какое-нибудь славное кино,

И грянет гром, но не пробьёт в пейзаже…

Бывает, навзничь медленно лежишь,

Доносится в раскрытое окно

Под утро крик сороки. Занавеска,

На тумбочке чернильница, перо…

Как это всё старо! Проснуться заново,

Как будто кто и впрямь проснётся

И запишет с нажимом, как положено, слегка,

И скрип пера, и мягкая рука

Перевернёт последнюю страницу.

Смотри: он улыбается хитро.

Я сплю, и это всё мне только снится.

* * *

Через несколько лет я прочту это всё,

и не вспомню, о чём этот лист,

о чём я сидел и летел в наступившую ночь

с неуверенным ритмом,

остановками грея себя под чужую свирель,

и как бабка с разбитым корытом,

на мели находил себя и говорил себе: «мель».

Сон – не сон, так, какие-то шаткие строки,

и клюёт пассажир, и раскачивается вагон, и состав –

из чего он составлен? – как зверь кособокий,

император, оставит перрон,

спрячет державу в рукав.

В Токио осень. Переселяюсь...